• Мода
  • Герои

Эксперт по этикету Татьяна Полякова: «Rewearing — самый действенный препарат при борьбе с эпидемией моды»

Мы скажем, как думаем: Татьяна Полякова — великая женщина. Эксперт по этикету, консультант первых лиц государств и фигурантов списков миллиардеров, одна из немногих, про кого можно сказать «муза». Не та муза, которая просто красиво порхает, а человек с уникальным жизненным опытом, абсолютным вкусом и энциклопедическими знаниями обо всем, что касается стиля жизни и стиля вообще. Каждое ее слово хочется записывать. Что мы и сделали.

С Петербургом Татьяну Полякову связывает многое: и университетские годы на филфаке в ЛГУ (сейчас – СПбГУ), и дядя, который научил ее играть в архитекторов — называть всех авторов зданий на маршруте 22 троллейбуса по Невскому проспекту, а теперь еще и коллаборация с одним из старейших петербургских ювелирных заводов — она сделала коллекцию брошей «Гербарий Татьяны Поляковой» для «Русских самоцветов». Директор отдела моды Ксения Гощицкая устроила зум-чаепитие с Таллинном, где Татьяна переживает локдаун. Собственно, локдауну мы признательны за прямые эфиры инстаграма. Татьяна начала культурологические беседы с журналистом Геннадием Йозефавичусом, которые стали для всех нас могучим источником познания жизни. Как и расшифровка нашей беседы — эссе об эпидемии моды и вакцине против нее.


«Подлинная элегантность всегда чуть-чуть с юмором, что-то завязано криво, не нарочно, без фанатизма, небрежно и еще лучше, когда немного пообносилось».

#мояжизньподресскодам

Принцип rewearing? Я исповедую его давным-давно. Уже довольно долгое время у меня не появлялось ни одного нового предмета одежды, добавляются только книги. Базовый гардероб, знаете, sharp & smart, сформировался у меня очень быстро и путешествовал со мной в разные страны — универсальный и для жизни, и для картинки, и для ситуации. С годами выяснилось, что многие вещи совсем не выходят из дома, не летают и даже не прогуливаются. Но и не расстаются. И я не склонна. Многие вещи были или сшиты для меня или выбраны через правильные фильтры любимых дизайнеров, портных, ремесленников и их байеров. Хорошее определение таким вещам мне как-то подсказал стилист L'Uomo Vogue Роберт Рабенштайнер — шикарный-прешикарный итальянец австрийских кровей, с которым мы сталкивались и, надеюсь, будем сталкиваться у одного миланского портного. Залежи своих шарфов и галстуков он назвал не стоком и не ненужными коробками, а архивом.

Иметь архив полезно. И когда кто-то из моих преданных клиентов обращается за персональным тюнингом, я не предлагаю докупать и заказывать, а стараюсь пригласить на свидание уже имеющиеся вещи. Новые будут иначе сидеть, не так и не из тех материалов сшиты. Я, например, точно не хочу знакомиться с новыми вещами. И при этом с любопытством рассматриваю коллекции дизайнеров, работающих в классических домах и изучающих архивы. У меня есть предметы, которые я купила еще в 1993 году. И они со мной. Фразу про то, что «вещь должна вылежаться» я помню из Петербурга, где сначала гостила у родственников, а потом училась в университете: отложить, чтобы не показать, не сразу сверкнуть тратами. Да, я стеснялась и стесняюсь сезонных громких или узнаваемых вещей, предпочитая ателье и пошивочные. Ателье не только про «на заказ», но и про тюнинг — перелицовывание.

Rewearing существовал всегда, но вещь не всегда меняла руки. Ей вдыхали новую жизнь. Бедная богатая девочка Барбара Хаттон (наследница империи «Вулворт», одна из самых богатых женщин мира. — Прим. ред.) всегда перелицовывала свое ювелирное наследие, не желая повторяться при выезде или выходе. Людмила Гурченко (обладательница одного из самых впечатляющих гардеробов среди советских актрис. — Прим. ред.) переделывала каждый свой наряд, хоть Cavalli, хоть Christian Dior. Новый выход — новый образ и новый твист. Сейчас мы бы назвали это персонализацией. Например, петербургский модельер Татьяна Парфенова вшивает своим невестам обереги в фату и платье — это жест. Дань традиции.

Еще мне очень близко понятие рестайлинга, оно заслуживает не меньшего внимания, чем rewearing. Когда в луке все правильно — это раздражает. Подлинная элегантность всегда чуть-чуть с юмором, что-то завязано криво, не нарочно, без фанатизма, небрежно и еще лучше, когда немного пообносилось. Это, кстати, очень хорошо понимают японцы — посмотрите, как высоко оценивает Рей Кавакубо свои заплаточки. Я называю это «дорогой бедностью». И у нас в культуре было принято ставить заплаточки — и это было очень изящно. В школьные годы мама относила мои колготки в ателье по подъему петель. И я, не знaя того, в семь лет уже делала rewearing.

Прошлой весной Геннадий Йозефавичус (бонвиван, гедонист, тревел- и лайфстайл-журналист. — Прим. ред.) по-дружески передал мне свою непростую белую рубашку. Готовясь к выходу и поняв, что двойной каф будет сложным упражнением, я решительно и с хрустом обрезала манжеты. Повисшие ниточки выдают преобразование. И берут внимание: «О! Это на вас Yamamoto?» Нет, всегда Dries Van Noten! Или купила я пальто из последней коллекции Себастьяна Менье для Ann Demeleumeister, перед уходом дизайнера из модного дома, и теперь думаю, кто мне его разрисует-разошьет. Силуэт идеальный. Всегда хочется добавить жизни. А обуви такого качества, как двадцать лет назад, уже не будет. Спасают мастера, которые по-прежнему балуют ногу колодкой. Да, исключительно мужчин. В примерочных с коврами шелковистого качества кожи моего запястья. Про ковры я знаю не понаслышке. И это не про трансгендерность, я не хочу быть «маскулин». Я хочу жить удобно и хочу, чтобы моей ноге было удобно. Мужчины носят эти персональные ботинки десятилетиями.


Rewearing — самый действенный препарат при борьбе с эпидемией моды

Вещи моей мамы, перешедшие ко мне после ее ухода: крепдешин, ручная вязка, узоры, старый лен. Я не поверила бы в это в своих двадцать пять, но сейчас нет ничего уютнее. Это родное, в этом легко. Мамино — дорогое сердцу. Ох, многозначность слова «дорого». Кредитная карточка бессердечна и бесчувственна. Ей все равно. Про счастье и тепло души решать вам. Rewearing — самый действенный препарат при борьбе с эпидемией моды. Карл Лагерфельд заметил: «Мода — последний этап перед безвкусицей». Мода вообще не на всех садится. Кого-то она убила, кого-то украсила, кого-то спасла, кому-то жизнь испортила. 

В январе вышел документальный сериал Мартина Скорсезе «Представьте, что вы в городе» про нью-йоркскую писательницу-острослова Фрэн Лебовитц (обладательница запоминающегося агендерного стиля и одна из первых женщин, для которой стали шить портные лондонской Сэвил-Роу. — Прим. ред.), многие впервые узнали о ее существовании. Фрэн намеренно обозначила поставщиков своего гардероба. Знала, что риска нет. И еще она всегда обосновывает свой стиль жизни разрастающейся библиотекой. Кто только не пытается нарядиться во Фрэн и повторить. Hо ведь костюмa с Сэвил-Роу недостаточно. K нему портные не прикладывают ни пошета, ни харизмы, ни осанки, ни произношения, ни книг.

Да, как и у Фрэн, у меня в ходу много мужских вещей, даже от тех же лондонских портных. И фраки, и визитки! Любимые, правильные, мужские, конечно — из 1920-х, 1930-х, 1950-х, женских тогда не существовало, поэтому я покупала и покупаю все, что дирижеры, метрдотели или их родственники сдали в rewearing-магазины — в гламурные винтажные лавки. Во Флоренции, Риме, Милане, Париже и Антверпене, Нью-Йорке эти галереи всегда в правильных адресах. Надо отметить, продавцы всегда спрашивают: «А вы сами будете носить? Ну я тогда вам еще скидку дам». Они не продают тираж, бездушные ксерокопии вещей.

Для меня винтажные магазины — музеи с ценами. Я им доверяю и разделяю города на интересные и неинтересные, именно по наличию мест, где я могу интересно и результативно порыться. В Милане есть маленькая дырка на виа Москова, надеюсь, что она выжила в кризис — Libri & robe — книги и одежда. Ей владеет шура-мария. Шура-мария не имеет никакого отношения к производному от имени Александра, это прозвище удачно вышедшей замуж за приличного миланца синьоры. Шур-марий можно увидеть в Ла Скала в начале декабря на открытии сезона. Весь гардероб шур-марий всегда перейдет по назначению, к дочерям и невесткам. Вещи моей мамы помните? До них нужно дорасти.

В Милане, Лондоне, Эдинбурге и даже в Ленинграде было принято ходить к портным — все эти двойки, кейпы, шляпы на любой сезон и случай — все изумительного качества — можно найти и пригласить на rewearing. И это самый высший пилотаж. Такое подтягивание по лестнице к новым культурным кодам. Это — моя история. Я родилась в нестыкуемых культурах, никогда не желая ассимилироваться, всю жизнь на качелях культур и традиций. Так и качаюсь, удерживаясь лишь благодаря своим корням. Переезжая, мы пытаемся стать похожими, примерить местные фасоны, газеты и обычаи. Но с возрастом, когда нам уже не надо ничего никому доказывать, мы все равно достаем самое странное, самое родное, как я сегодня эту вязаную мамину вытянувшуюся кофточку с аккуратно заштопанными рукавами.


По деталям видно, про что человек. И вот про такую как раз кодировку и декодирование личности моя коллекция брошей

Меня пугает, с какой скоростью теряется наша аутентичность. Победил нормкор — приезжая в Петербург и проезжая по Невскому проспекту в любое время суток, я вижу конкурс пуховичков. Более того, и Париж, и Милан — все в пуховичках. Где верблюжьего цвета пальто? Где шелковые каре, фулары в шесть складок по горизонтали под воротник пальто или блейзера, чтобы материал из тонкой шерсти не засаливался? Да, под шерстяные пальто, кашемировые свитера и пиджаки дамы подкладывали шелк, чтобы защитить от ароматов и макияжа хрупкую ткань и не испытывать ее лишний раз в химчистке и уходе. Это породистые аксессуары. Я читаю The Beuatiful Fall о параллельном становлении Ив-Сен Лорана и Карла Лагерфельда. Что ни абзац — в молескин. Не для повтора, а для имен и адресов. И как предостережение о том, как готовое платье завоевало мир. Кутюрье упаковывали в эти тиражируемые выкройки и ткани светских львиц, при этом моделями выбирали самых оторванных, стильных, роскошных персонажей. Такая, скажем, динамика обмана подробно описана: как тяжело было найти и уговорить сниматься хиппи, гламурных, породистых. И как тяжело было создать тренд на одинаковый дорогой ширпотреб. Так укрощался вкус.

Всех пугает вопрос «Откуда вы?». Почему-то считается, что он очень «под кожу». На самом деле, от тебя просто хотят услышать географическое название, чтобы зацепиться за знакомое слово, развить маленькую историю общения. Всегда можно ответить: «Мои родители из такого-то города». И вопрос от себя ты изящно переносишь на семью. И разговор уходит с тебя и личного на ответственность семьи и корни. Ведь вам сервируется не односложный вопрос, через географическое название сервируется тема. Образ и одежда — код, козырь, про откуда вы, кто вы и чем вы занимаетесь. И в эпидемию моды нужны спасительные аксессуары. Знаки отличия. Обычно по деталям видно, про что человек. И вот про такую декоди- ровку личности мои броши (коллекция «Гербарий», которую Татьяна Полякова придумала для петербургского ювелирного завода «Русские самоцветы». — Прим. ред.). Не просто украшение. А цветущие растения. Определенно, как и история создания: про корни и с корнями.


Цветов много. В каждой географии они свои. Для самовыражения и/или послания соединяют в композицию

#моицветыкоторыеневянут

Цветы сопровождали меня всегда, с самого детства. Наверное, только про историю фотографии у меня больше книг, чем про флору. Ведь так полезно и приятно, выбирая цветы по случаю и поводу, знать, что они означают, как, почему, кем и в честь кого названы сорта. В детстве я мечтала стать геоботаником и посвятить жизнь охране редких растений. Почему флора? Признаюсь, полевые растения живописных и музейных тверских мест почти на берегах Удомельского — так любимого Венециановым, Боровиковским, Грабарем, Левитаном, Серовым, Чеховым, Коровиным, Рерихом — озера, понимали меня лучше решивших объединить в семью непримиримые культуры и традиции взрослых. Раскачивающиеся в такт детским шагам, a получилось шагам по жизни, склонившимися головками цветы, бутоны, трофеи в зарослях — все это было мне очень по душе. Фраза «Если надломишь и сорвешь, второй раз не вырастет!» — тоже из детства. И я цветы не рвала. Корни растений, как и свои, сохраняла. Для гербария я ждала сенокоса, избранное и памятное попадало в томики обязательной в нежном возрасте школьной классики. Томики с заложенными в них растениями в моей библиотеке до сих пор. Из каждой поездки и сейчас привожу сокровенное.

Несколько лет назад в Музее ленинградского художественного стекла на Елагином острове я увидела вазы Хелле Пыльд и Лейды Юрген. Увидев выгравированные в стекле те самые травинки и цветы детства, я поняла, что должна сделать броши. И сразу увидела букет любимых цветов, букет из значков, ведь в детстве я очень любила памятные розетки и пины. Не то, чтобы страстно их собирала, но все, которые были, с удовольствием носила. Потом, когда стала жить в Париже, их место заняли броши Chanel, всегда накалывала их мозаикой, по несколько: так, как и рекомендовала мадемуазель. Она и сама носила их по несколько. Цветы вырисовывали и датские мастера фарфора, поставщики всех европейских королевских дворов. Лучшего фарфора: наивные цветы лаконичной скандинавской природы из ботанического атласа «Флора Даника» в самой дорогой технике и позолоте. Шерстью по шерсти вышивали цветы рукодельницы острова Муху в родной Эстонии. Как никто рисовала цветы своего сада моя муза Катерина Белокур (советская художница, представитель направления наивного искусства. — Прим. ред.) из украинского села.

Цветов много. В каждой географии они свои. Для самовыражения и или послания цветы соединяют в композицию. Букет — это уже про таинство мастерства и про послание. Знак, жест, стейтмент, символ. Так родился мой замысел, мой букет. B натуральную величину. Самодостаточные, с подписанными на обороте именами-названиями по латыни и на кириллице, небрежно, с акцентом соединенные в охапку, немного панковски и очень демократично. И еще твист, шутка над брошками со стразами.


Мой гербарий про северные широты. Про те края, где сердце замирает рассмотреть незаметное

Так оформилось желание, дальше свое дело совершила судьба. В один из воскресных этикет-бранчей в «Астории» ко мне подошла элегантная дама, мать двух моих посетителей-завсегдатаев. Назвалась Татьяной Докучаевой, представителем ювелирного завода «Русские самоцветы». Подарок для меня выбрала символичный — узнаваемую ложку, с наивной веточкой эмалевой нежной сирени. Спросила, не могли бы мы сделать что-то вместе. Так в октябре 2019 года все сложилось. Воплощенная мечта. Уже в ноябре мы стали рисовать коллекцию и примерять карандашные выкройки. В феврале 2020-го появились броши-вербы, в марте границы закрылись, но меня снова спасло мое увлечение. А может быть, удомельско-тверские луга? Mои любимые ветреницы, ландыши и колокольчики — первые броши расцвели в апреле. Все совпало настолько, что главную художницу завода, которой я все время отправляю эскизы и фотографии, зовут Татьяна Полякова. Вы представляете?

Для меня невероятно важно, что легендарное производство «Русских самоцветов» находится в Петербурге, что это продолжение традиций эмалей Фаберже и ручная работа настоящих ремесленников. Обманчиво-демократично, по-петербургски в серебре и технике перегородчатой эмали. Создавая рябину под шапкой снега, мы долго добивались нужного оттенка очень русского снега, заливали эмалями и растушевывали, оживляли статичный материал самыми тонкими кисточками. Так было и с котиками вербы. Так и рисуем — по памяти сердца. И еще — серебро. Абсолютно русский материал, полезный и символичный. И теперь меня спрашивают, может, будет что-то из золота? Чтобы красиво и с драгоценными камнями? Мой гербарий про северные широты. Про те края, где сердце замирает рассмотреть незаметное. Где капелька росы не нуждается в огранке. Серебро снимает социальное неравенство. И цена, и патина понятны только ценителям. Мои серебряные цветы, подобно впечатлениям, не вянут.


Образы и есть генетическая культурная память

Мои броши — не столько про детство, сколько про личное. У каждого из нас свои имена, свои цветы свой гербарий, свой путь. Они не могут быть одинаковыми. Букеты впечатлений и достижений своей жизни мы составляем сами. Каждый — свой. Нет рецепта, что с чем соединить. Англичане приучили меня бояться односложных композиций, во избежание ложного прочтения — их этому научил опыт колоний. Меня — еще в детстве витрины с костюмами народов мира и народностей СССР в Этнографическом и в Кунсткамере. Я ношу свои броши букетом, потому что желтый цвет для итальянцев счастье, радость, деньги, золото, а для кого-то — ревность. Белый для одних траур, для иных — чистота и невинность. 

К оттенкам добавились русские присказки: «ягодка моя», «любит — не любит», «не забывай меня», «колокольчики-цветы очень вежливы, а ты?». Образы и есть генетическая культурная память. И лучшее доказательство — заказы. Маленькая девочка, которая родилась в смешанной семье в Италии, выбрала себе вербочку. Три незабудки от дочери в Кремниевой долине — маме в Воронеж. А внучка одного из учредителей крупного русского промышленного конгломерата подарила дедушке маленький колокольчик, который он, как и Паустовский, носит на кардигане. Промышленник — заядлый цветовод. Как бы мы узнали, если бы не мои броши? Ведь принято думать, что мужчины не любят цветы. Броши летят по миру — я и сама часто отправляю заказы почтой, отмечая их географию.


Тем, кто действительно озадачен трансформацией своего пространства, я бы рекомендовала обратиться за подсказками к русской живописи

#тюнингбыта

Конечно же, пандемия и изоляция заставили обратить внимание на заботы о родных, о самих себе. Радости быта начались с разобранных буфетов, вынутых на обеденные столы реликвий и трофеев. Вернулись традиции семейных застолий без аниматоров, диджеев и дрессированных ежей. Мой курс прикладного этикета — о том, как потратить и получить удовольствие. Ведь можно заказать дом архитектору, но жизнь в дом заказать нельзя. Нужно иметь смелость пустить в дом те вещи, которые нравятся, а не те, которые престижны. Хороший пример — производители столового серебра. Нет ни одной коллекции на все культуры и вкусы. Так принято: реквизит к базе всегда подбирается и докупается. По деталям на столе, по акцентам дома ты сразу понимаешь, твой это человек или нет. И люстра над столом, и шторы, и коврики, и скатерть русского льна — все это подсказки.

Самое важное для меня — комнатные цветы. Именно они отличают архитекторский дом от живого. Раньше хозяйку дома оценивали не только по пирогам, но и по цветочным грядкам. В петербургских дачах перед домом были рабатки с георгинами, гладиолусами, розами, и дамы соревновались, чьи лучше. Очень бы хотелось возродить конкуренцию цветами, палисады, оранжереи и зимние сады. 

Тем, кто действительно озадачен трансформацией своего пространства, я бы рекомендовала обратиться  за подсказками к русской живописи. Русский интерьер у импрессионистов, графиков, реалистов — Бенуа, Коровин, Кончаловский — огромное количество референсов. Как накрыть завтрак, как оформить библиотеку, как сложить книги, как одеться к чаю — все подсказки есть, все это рисовали. А пасхальные столы — был же целый культ подобной живописи. В каждом уездном городе я с утра бегу в краеведческий или в художественный музей, там все эти сцены быта прописаны. Еще для вдохновения хороши музеи-квартиры. Например, николиногорская дача академика Капицы с зимним садом и эркером.

Иметь в доме промысел тоже всегда считалось интеллигентным. Помните, был магазин ЛОСХ на углу Невского и Владимирского: наивная живопись, акварели, масло на комиссии от художников. И в какой цене были книги! В любом доме была полка книг от потолка до пола, потому что книги разговаривают за вас. И еще фарфор на столе и в кадре. У меня на столе сейчас энциклопедия «Русская художественная керамика», где собрана история и работы всех фарфоровых заводов. Имена и фамилии живописцев. Конечно, с отчествами. Значит, с уважением.

В какой-то момент я поняла, что не нужно хранить вещи, я же не претендую на мемориальный музей! И стала всем пользоваться. Перебираем буфеты, докупаем предметы — это мое правило. Недавно на «Авито» нашла прекрасную фарфоровую пару Дулево. Принципиально ищу фарфор не старше 1970-х, мы же видим, какая колоссальная разница в качестве. У меня есть прекрасные стопки завода Гусь-Хрустальный, я купила их в середине 1980-х в комиссионке на Большом проспекте Васильевского острова, где тогда жила. Стопки в виде гусей сначала окунаю в теплую воду, а потом кладу в морозилку. Букет моих серебряных брошей наблюдает за этой суетой в доме. Иногда я вынимаю цветок и отправляю его, опережая очередь на производстве, по срочному запросу коллекционерам.

Фото: Kertin Vasser

Текст: Ксения Гощицкая

Визаж: Marii-Ly Kapp

Комментарии

Наши проекты