• Город
  • Общество

Зачем публично обсуждать случаи домогательства, насилия и абьюза? Объясняют гендерная исследовательница и психолог

В русскоязычном интернете прошла новая волна флешмоба #MeToo — женщины (а иногда и мужчины) рассказывали о случаях приставания, харрасмента и абьюза. Несколько обвиняемых в результате этого потеряли работу. Множеством людей не только из консервативной, но и из либеральной среды флешмоб был воспринят в штыки: комментаторы в соцсетях массово задавались вопросами «Зачем всем обсуждать чью-то личную жизнь?», «Можно ли теперь кого угодно обвинить в изнасиловании?», «Соответствует ли наказание содеянному?» На эти вопросы «Собака.ru» попросила ответить со-директора программы гендерных исследований Европейского университета Анну Темкину и психолога, руководительницу кризисного центра для женщин Елену Болюбах.


Анна Темкина

Профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге, со-директор программы гендерных исследований

С чем связана волна негатива в адрес пострадавших от насилия, рассказывающих свои истории?

Одна из причин — массового и политически влиятельного феминизма в России еще нет, и #MeToo опережает свои (феминистские) основания. Феминизм маргинален, политически не поддерживаем, однако уже кажется многим опасным и ненужным, его уже «слишком много». На Западе феминизм развивается не только благодаря протестам и массовости, но и благодаря постоянной внутренней критике. Наше развитие иное: есть узкий круг в основном молодых образованных людей, которые продвигают феминистскую теорию и практику в России  — но их  влияние не такое сильное. Когда общество (а точнее Facebook) реагирует на потенциальную опасность #MeToo, феминистской критики в реакциях очень мало, поскольку сам феминизм в России только развивается, в том числе одновременно и вместе с #MeToo. Консервативные силы, наоборот, сильны, феминизм для них – удобный объект для нападок.

Однако на его проявления в России нападают не только консерваторы, но и либералы. Дискурс и практика любых прав человека в России слабы — не только прав женщин, но и других групп. Дебат скорее идет не в русле прав, а в русле страха диктатуры, тоталитарного общества, советского наследия. Это страх парткомов и профкомов, которые придут вслед и вместе  с феминистками. Советское поколение боится потерять либеральные сексуальные свободы, которые были для него большим приобретением в последние годы существования СССР. Частная жизнь и сексуальность воспринимались как пространство узкой, но все-таки свободы.

В результате несколько десятков историй, рассказанных в рамках #MeToo, критикуют так, будто это многомиллионные американские демонстрации, у которых безусловно есть политические эффекты. Парадоксально, но нападки на #MeToo делают его более заметным общественным феноменом (как в свое время произошло и с ЛГБТ).


Советское поколение боится потерять либеральные сексуальные свободы, которые были для него большим приобретением в последние годы существования СССР

Противники говорят: «Зачем обсуждать личную жизнь? Зачем в это лезть?». Так зачем кому-то обсуждать чью-то частную жизнь?

Частная жизнь совсем недавно стала достаточно свободной: мы все не хотим, чтобы кто-то вмешивался в нее. При этом парадоксальным образом эта частная жизнь охранительно соблюдает традиционалистский порядок. Мы не хотим, чтобы лезли в ту частную жизнь, где есть отношения власти — как правило, она на стороне тех, у кого есть экономические, физические и символические ресурсы. Эта ресурсность оберегаема, в нее не допускается внешнее вмешательство и смена статуса кво. Предполагаю, там, где идут переговоры, где нет консервации правил, вмешательство не представляет такой большой угрозы — «поменяются условия, и мы передоговоримся». Но культура переговоров отсутствует, и в общественной, и в частной жизни — мы не хотим, чтобы что-то менялось, кто-то вмешивался, потому что иначе придется что-то менять. Навыка переговоров нет, их избегают и мужчины, и женщины (хотя и здесь ситуация постепенно  меняется). Наши исследования показывают, в частности, как было трудно менять правила взаимодействий во время самоизоляции, чтобы организовать быт и заботу о детях.  

Таким образом, отсутствие навыка переговоров и общая культура насилия в обществе вступают в символический альянс, в котором насилием в разных формах  проблемы решаются гораздо проще, чем переговорами.

С чем связана культура насилия в обществе?

Авторитарное общество — это всегда общество насилия. Мы постоянно, например, видим, как действует полиция на митингах в отношении безоружных людей — это легитимное насилие, государство посылает нам месседж, что оно нормально. Оно насаждается сверху и прорастает снизу — таков общекультурный климат. Однако есть и неприятие насилия в разных его формах, и физических, и символических. Рамки очень узкие: на насилие, осуществляемое силовыми структурами или политическими акторами, влиять очень трудно, а на харрасмент и абьюз — проще, особенно учитывая пример (и даже лексику) демократических  западных обществ. Однако наш контекст в любом случае сильно отличается.  

Может ли общество измениться из-за подобных флешмобов?

Реакция на феминизм опережает феминизм в России, но и парадоксальным образом сама его отчасти и создает. Конечно, мы меняемся, хотя бы потому что мучительно ищем ответы на вопросы, которые еще вчера нас не интересовали. Однако, как мне кажется, пока «правильные» вопросы ставить трудно — ибо наш контекст порождает реакцию, опрежашую сам феномен — реакция на #MeToo оказывается одновременно и пост- и антифеминистской. «Пост» значит, что харассмент признается безусловно недопустимым, но появляется серьезное  беспокойство о последствиях борьбы с ним. «Анти» — что проблема надумана феминистками, недопустимо изнасилование, а все остальное — личное дело каждого.

Есть согласие в отношении недопустимости физического насилия (хотя и политики не считают насилие в семье проблемой), однако что такое харассмент, как на него реагировать — не ясно. Консенсуса нет. И кажется, что опасность борьбы с харассментом выглядит страшнее, чем сам харассмент. Все это происходит одновременно — и проблема пока заключается в том, чтобы поставить те «правильные» вопросы, в ответ на которые можно создавать новый общественный консенсус по поводу допустимого и недопустимого.  


Елена Болюбах

Руководительница кризисного центра для женщин ИНГО, психолог

Зачем всем обсуждать чью-то личную жизнь?

В подобных ситуациях речь идет не о личной жизни, а о преступлениях одного человека против другого — о нарушении половой неприкосновенности, это в нашей стране относится к правонарушениям. Чтобы другие люди не подвергались насилию, мы должны реагировать. Когда девушка рассказывает о том, что с ней произошло, она призывает к общественной защите, потому что другого инструмента для этого у нее зачастую нет. Она хочет обратить внимание на то, что произошедшее с ней — это больно и плохо. Как правило, сначала высказывается одна, а другие присоединяются к ней, говоря, что с ними произошло подобное. Благодаря этому постепенно ломается культура замалчивания любых преступлений, связанных с сексуальной неприкосновенностью. Это нужно, чтобы женщины могли не хранить в себе годами переживания из-за произошедшего, быстрее могли получить поддержку и помощь, а люди, совершающие насилие, получили общественный фидбек, поняли, что это не нормально и никогда не было нормально. Во время первой волны #MeToo много говорили о том, почему девушки молчали 20 лет, а теперь решили высказаться — они же жили как-то все это время. Да, как-то они жили, но этот травматичный опыт наложил отпечаток на всю их жизнь, самооценку, самоощущение.

Насилие любит тишину — автору насилия важно подавить, подчинить, получить власть и контроль, ни один преступник не любит открытости. В случае с харрасментом вопрос открыт, понимали ли люди, что применяют насилие. Возможно, они этого не знали, но, тем не менее, их действия наносили другим травмы. Тем более важно сейчас об этом сказать и обсудить.

Мне кажутся важными комментарии других девушек, которые говорят: «Со мной происходило то же самое». Они понимают, что они не одни, что проблема не в них.

Где пролегает граница между насилием и флиртом?

Насилие — это всегда про иерархию, дисбаланс власти, контроль над ситуацией. Как правило, харрасмент совершают те, кто находится выше по социальному статусу. Но стоит понимать, что даже если это мужчина, который занимает ту же должность, что и женщина, он все равно может восприниматься как более статусный. Важный маркер — это страх. Если пострадавшая боится репутационных потерь, проблем с работой и поэтому не может отказать — то это харрасмент. После такого многие девушки рассказывают о проблемах с реализацией в профессиональной сфере даже на другом месте работы.

Харассмент – запугивание, принуждение или издевательства сексуального характера. Это нежелательное внимание, при чем оно может продолжаться и после того, как пострадавшая сказала, что это внимание ей неприятно. 

Теперь можно кого угодно в чем угодно обвинить?

Я как руководительница Кризисного центра «ИНГО» и кризисный психолог уверена, что придумать обвинение в харрасменте трудно, больно и не особенно действенно. Если мы хотим навредить человеку, есть много других более эффективных способов это сделать. А обвинение в насилии сейчас вызывает огромное количество виктимблейминга, прессинга, неприятия, у нас любят искать вину пострадавшей стороны. Хотя ответственность за насилие несет только тот, кто его совершает — и у него нужно спрашивать, почему он это сделал. Пока мне не встречались случаи массовых оговоров, зато мы знаем несколько историй, когда один за другим становились известны эпизоды многократного злоупотребления властью.

Но те, кого обвиняют, часто говорят, что не понимали, что делают что-то плохое

Да, они утверждают, что не адаптировались к новому времени. Но возникает вопрос — а почему неадаптированный к современности человек работает в медиа? Он же пишет не исторические романы, а занимается актуальной повесткой. Если ты устарел, то почему ты считаешь, что производишь современный контент? Гендерная повестка сейчас включена во все сферы жизни.

Когда говорят «я приставал и всем нравилось», мне интересно, на каком основании человек решил, что это действительно так. Возможно, по тем или иным причинам люди боялись дать отпор? Были ли позиции равны? 

«Он просто потрогал за коленку — а она ему жизнь сломала»

Тут важно оценить, что она почувствовала, когда он ее потрогал за коленку или за что-то схватил. Это нарушение субъектности человека, к нему в этот момент относятся как к неодушевленному предмету. Отношение как к телу, а не как к человеку, серьезно травмирует. Нельзя одним людям хватать других за коленки без спроса. Наше тело принадлежит нам, только сам человек понимает свои границы, свою готовность к той или иной близости. 

Женщины приходят, например, в компанию, чтобы реализоваться как профессионалы, а их воспринимают как сексуальные объекты. При этом одно дело, если человеку сказали, что он делает что-то не то, он извинился и себе такого больше не позволял, совсем другое — когда возражения не слышат, а насилие повторяется. Последствия для пострадавшей будут разными — и в первом случае она вряд ли будет придавать случай огласке, ведь инцидент исчерпан.

Этично ли разглашать информацию о бывшем партнере?

Близость — это не индульгенция на причинение человеку боли. Это ни в коем случае не «дело двух людей»: когда одному человеку больно (морально или физически), он или она имеет полное право этим делиться. Как правило, насилие имеет свойство усугубляться, к психологическому часто добавляется сексуализированное, а потом, возможно, и физическое. Разговор об этом также важен, чтобы другие  женщины могли распознавать абьюзера на ранних стадиях отношений. Это растабуирование насилия в близких отношениях — и под такими признаниями женщины массово обмениваются опытом и поддерживают друг друга. 


Близость — это не индульгенция на причинение человеку боли

Почему так многие люди встают на защиту авторов насилия?

Случаи харассмента обычно не обходятся без множества молчаливых свидетелей — людей, которые знали о насилии, но молчали. Они могут говорить «он хороший человек», чтобы не оказаться соучастником. Так они стараются оправдать себя за бездействие. Или чтобы не оказаться в меньшинстве, ведь присоединишься к аутсайдеру — он и тебя за собой вниз потянет. Обычно все-таки о систематическом харрасменте в компании или тусовке знают если не все, то многие.

А что теперь, о каждом действии спрашивать? Это же убьет романтику

Мне кажется, романтику убивает отсутствие прямого диалога. Сейчас, с одной стороны, формируется условная новая этика, но с другой, люди до последнего отстаивают свое право жить, как раньше. Мужчины, к сожалению, у нас плохо умеют разговаривать, тем более о сексе — их этому не учат. Я по работе в Кризисном центре знаю, что часто женщин не спрашивают, они боятся возразить и терпят. Разве это романтично? Но многие люди пока не готовы учиться разговаривать, не готовы осознавать, что действия, которые они совершали раньше, были неприятны. И очень важно, что эта тема обсуждается в общественной и медийной повестке — это может помочь многим потенциальным авторам насилия вовремя провести ревизию своего поведения, научиться на чужом примере, понять, что не так в этом условном «просто потрогать за коленку подчиненную», и не допустить таких случаев в будущем. 


Знакомьтесь, Елена Болюбах — руководительница кризисного центра для женщин, помогающего пострадавшим от насилия

Комментарии

Наши проекты