S.O.S.

Дебютный роман Натальи Ключаревой «Россия: общий вагон» – историю юноши, который путешествует по огромной стране, пытаясь понять ее, – сдержанная на похвалу критикесса Татьяна Москвина назвала «текстом с явными признаками одаренности», а писатель Эдуард Лимонов предрек автору большое будущее. Вторая книга оправдывает авансы: S.O.S. – ювелирно написанный роман о модном московском художнике: когда-то он бросил на произвол судьбы сестру, отрекся от лучшего друга и предал любовь, а теперь пытается скупить эти грехи, но безуспешно.   Вернулся

Он не был здесь без малого пять лет. Выйдя на привокзальную площадь, где стояли грязные троллейбусы с покорным выражением фар, он изумился убогости и невзрачности того, что населяло этот мир.

Дома, лица, некрасивая одежда черно-серой гаммы, даже низкое подслеповатое небо – все было настолько немощным и нищим, что Гео
едва не повернул обратно на вокзал. Родной город после пятилетней разлуки производил впечатление богадельни. От него веяло чем-то казенным, затхлым и никому не нужным. Гео шел по едва освещенной улице Ленина, озираясь вокруг с гадливостью, удивлением и печальной жалостью. Унылый северный ветер впивался в затылок, и казалось, даже мысли заходились от холода, как зубы от ключевой воды.

Подойдя к родному дому, Гео не выдержал и купил вина. Открыть было нечем. И он вдруг решил завернуть к своему однокласснику Юрке Юрьеву, который жил в соседнем подъезде. Гео даже вернулся в магазин за второй бутылкой – как-никак друг юности! – искренне забыв, что тот никогда не пил. Поднимаясь на четвертый этаж (и узнавая каждую выбоину на ступеньках), Гео, за все эти годы ни разу не вспоминавший о Юрьеве, легко убедил себя в том, что ему сильно не хватало школьного товарища.

Он позвонил, уже непритворно волнуясь и готовясь обнять Юрьева. Дверь открыла Юля. Они так и застыли друг против друга. Гео – нелепо раскинув руки с бутылками. И Юля – некрасиво прижав ладони ко рту, будто удерживая что-то внутри себя. На ней был короткий халатик с желтыми бабочками и обрезанные валенки.

– Ты? Ты что здесь делаешь?
– Живу…
– А Юрьев? Уехал?
– Нет… На работе…
– Допоздна как работает…
– Да… третья смена…
– На заводе?
– В типографии…
– Рабочий класс, значит. Молодец. Не то что мы, тунеядцы-прожигатели. Хотя я тоже интересы пролетариата отстаиваю. Художественными средствами. У меня в Москве было две революционных выставки. За одну меня даже судили…
– Я за…
– Да, извини, заболтался. Просто не ожидал. И я… я рад тебя видеть! Как живешь? Учишься?
– Закончила. Работаю. В интернате.
– В интернате? Да-а. Никогда не понимал, что приводит людей в такие депрессивные места.
– Меня – раскаяние.
– Что? Ты где слов-то таких набралась? Молодая красивая женщина, а разговариваешь как церковная мышь! В чем тебе каяться?
– Наш с тобой ребенок, которого мы…
– Ой, не надо мелодрам! Столько лет прошло! Можно было уже сто раз забыть!
– Не получается…
– И потом, зачем обычную медицинскую процедуру рисовать такими средневековыми красками? Никого мы не убивали! Юля! Вот я приехал. К тебе. Как говорится, красивый, двадцатидвухлетний. Иди же сюда! Или не рада?
– Я за…
– Забыла меня! Конечно! С глаз долой. Все женщины одинаковы. А я все это время…
– Я замужем. За Юрой.

Гео, до последнего сопротивлявшийся очевидному, оказался не готов. Не зная, что теперь сказать, он закурил, прошелся по площадке, потрогал перила, плюнул в пролет, как в детстве. На Юлю он не смотрел, но по дыханию слышал, что она плачет. Когда пауза стала уже совсем неприличной, Гео разозлился, и это вывело его из ступора. Эмоции понеслись по накатанной колее. Он почувствовал себя несправедливо обиженным, обманутым в лучших чувствах. И тут же обвинил Юлю во всем безымянном зле, что годами грызло душу, неопознанное и неуловимое.

Гео захлебнулся от жалости к себе, которая, как водится, показалась ему настоящим горем, пнул перила, грохнул бутылку об стену и помчался вниз, перепрыгивая через три ступени и горько думая: «А я ее любил…»

Записка, написанная кровью

«я не могу без тебя юля ты мое дыхание мои мысли мое желание юля не говори мне нет как я буду жить после этого юля юля юля я всадник без головы во мне живет лишь имя твое оно затмевает солнце юля я весь стал сердцем слышишь оно грохочет как бешеный красный трамвай в котором ты уезжаешь от меня прямо в небо навылет юля навсегда слышишь меня юля джулия навсегда да!»


– Сумасшедший! Ты сделал себе больно?! – В распахнутом пальто Юля Покровская выбегает со звонком на школьное крыльцо. Егор (так его звали в семнадцать лет) инстинктивно раскрывает руки, чтобы удержать ее, и Юля, не успев остановиться, влетает прямо в его объятия.
– Скажи мне «да», скажи мне… – беспомощно бормочет он, впервые так близко вдыхая ее запах и с отчаянием чувствуя, что все погибло, теперь она будет презирать его, смеяться, ведь он просит, он почти плачет, он слаб, он недостоин любви…
– Ты жив! Слава Богу, ты жив! Я весь урок боялась, что ты убил себя! – захлебывается Юля, уже смущаясь и заливаясь румянцем.

Она осекается и тоже неловко обнимает его, будто пытаясь спрятаться.

– ААААААААААААААААААААААААААА! – орет Егор, угадав, что все свершилось. Он не может удержать свое бушующее первобытное сердце. Он кричит, задрав голову, и весь мир вертится вокруг них оглушительной центрифугой. И насмерть перепуганная Юля, ЕГО ЮЛЯ, что-то говорит, вцепившись в рукав шинели.

Моя с моим против меня

Гео сидел на том же самом школьном крыльце, где когда-то впервые обнял Юлю Покровскую, которая теперь стала женой Юрьева и носит обрезанные валенки, как старуха. Протолкнув пальцем пробку, он пил вино, ежился и старательно гнал прочь одну неприятную мысль. Северный ветер с тупым упорством хлестал голой веткой по окну кабинета истории. Он чувствовал себя обманутым.

Как она могла?!
С ним!
С МОИМ другом!
МОЯ Юля!
Два оставленных мною существа, у меня за спиной, в мое отсутствие.
Будто не просто друг с другом, а против меня.
Да выйди она замуж за кого угодно другого!
Конечно, было бы неприятно, хотя какая разница.
Я не думал о ней пять лет и не вспоминал бы еще столько же.
Но за Юрьева!

Гео никак не мог представить себе их вместе. Как они разговаривают. Как она готовит ему ужин, ходит в своих обрезанных валенках по такой знакомой кухне, где было выпито столько портвейна и сказано столько захлебывающихся фраз о смысле жизни. Как она каждое утро одевается в той самой прихожей, где однажды в темноте, на старенькой софе, у них чуть было не получилось, пока Юрьев заклеивал окна в комнате.
Как они спят…

Мне грустно на тебя смотреть

Он так забарабанил в дверь, что у соседей зашлась визгом собачонка. Юля долго не могла попасть ключом в замок, Гео колотил все громче, не помня себя. Наконец она оказалась перед ним. Все в тех же валенках, будь они неладны. И залепетала: «Тише, тише, не надо, пожалуйста…» – протягивая к нему дрожащие руки, будто пытаясь удержать и в то же время боясь прикоснуться.
– Юля, Джулия, Джу… – Гео рухнул на пол, совершенно не заботясь о том, какое впечатление производит на приникших к глазкам соседей, и стал целовать ее детские коленки.

Проклятые валенки, все время маячившие перед глазами, несколько охлаждали его пыл, к тому же Юля, защищаясь от поцелуев, подставляла ему ладони, противно пахнувшие средством для мытья посуды.

– Зачем ты носишь эти дурацкие валенки?! – сказал вдруг Гео абсолютно спокойно и зло, отстраняясь и глядя на Юлю едва ли не с отвращением.
– Хо-лодно… – чуть слышно ответила Юля и с облегчением заплакала.
– А ты все такая же. Жмешься, как девочка, и ревешь по каждому поводу!

Гео скучно вздохнул, поднялся с пола и покровительственно обнял Юлю. Ему уже стало очевидно, что приятных впечатлений он не получит, но что-то мешало уйти. Какая-то незавершенность.

– Мне грустно на тебя смотреть, – начал он, прижимая Юлину голову к своему плечу, от которого она робко пыталась отстраниться.
– Что с тобой стало? Эти валенки, этот куцый халат. Зачем? Ты так опустилась, обабилась, а ведь я тебя любил, Юля. Помнишь, прислал тебе записку, написанную кровью? Как раз толстая Топтадзе притоптадзе покурить на крыльцо, а я там сидел и стеклом руки резал, чтобы было не так больно от твоего присутствия на земле. И пока она дымила и кашляла, я макал спичку в кровь и писал, а потом вручил ей, и она отнесла тебе, помнишь? У нее-то теперь уже, наверное, четверо детей, муж-пья ница, все как полагается?
– Нина умерла в прошлом году, – всхлипнула Юля, – от рака…
– Какая Нина?
– Топтадзе…
– Ах, ну да, она же Нина, я и забыл… Черт! Как вы здесь живете вообще?! Сплошной депресняк! Все умерли! Даже Топтадзе. Могла бы мне этого не сообщать! И так тошно!
– Прости…
– Тысячу лет с тобой не виделись, а ты с порога грузишь и грузишь. Будто мы вчера расстались – те же слезы, смерти, валенки, аборты. Обнимаешь тебя, а ты как деревянная. Неужели ты не рада?
– Рада…
– Что-то незаметно. Или это ты от радости плачешь?

Юля не отвечала. Только закрыла лицо руками, отчего халатик жалобно задрался и мелькнули белые трусики. У Гео вдруг перехватило дыхание, совсем как в семнадцать лет, когда Юля кротко плакала у него в объятиях и ему хотелось закрыть ее, защитить от всего мира, убить каждого, кто сделает ей больно. Но он не мог остановиться и продолжал пробираться все глубже в жарких складках ее шерстяной юбки, нащупывая неведомые женские покровы и уже ненавидя ее за свою жалость, свою жадность, за ее боль и покорность…
Гео очнулся от того, что она сопротивлялась.
– Ты что?
– Не надо, умоляю, пусти…
– Почему?
– Я замужем…
– И что? Я ведь не под венец тебя тащу. Чего ты как маленькая?
– Пожалуйста…
– Дура!

Гео оттолкнул Юлю и стал гневно расхаживать по площадке. Он сам удивился, насколько его это взбесило. Он давно не принимал женщин близко к сердцу. И если ему отказывали, нимало не расстраиваясь, обращался к следующей. Правда, большинство соглашались. А некоторые даже являлись в мастерскую по собственному почину. Так что сам по себе отказ не мог вывести его из себя.

Хотя в случае с Юлей, безропотной, безотказной Юлей, которую он настолько привык считать своей, что не вспоминал в течение пяти лет, отказ превращался в настоящий бунт. Все остальные женщины, равнодушные и нелюбимые, имели право отвергать его, но Юля… И еще –

Было, конечно, кое-что еще. Увидев Юлю, я с досадой вспомнил всю ее самоотверженную любовь, о которой давно и благополучно забыл. Любовь ни в чем, кроме чистоты, не повинную. И увенчавшуюся абортом и наркологической клиникой. И вдруг испытал нечто вроде угрызений совести. И захотел тут же загладить вину (то есть поскорей о ней забыть и вновь зажить спокойно), осчастливить бедную девочку, с которой некогда обошелся так дурно.
А она, вместо того чтобы с благодарностью принять мой благородный порыв, уперлась мне в грудь своими слабыми ручонками – и посмела не захотеть!  Посмела отказаться от моего великодушия. Ну не дура ли! Я был оскорблен в лучших чувствах.
– Я к тебе со всей душой, а ты в уездную барышню играешь. Другому отдана и век ему верна. Хотя ты и есть уездная барышня. Провинциальная дура, забившая голову бабушкиными запретами и комодной моралью. И чего я так завелся, в самом деле? Ты же всегда такой была. Чего я ожидал? Тоска с вами, ей-богу!

– Пожалуйста… – выдохнула Юля. – Сейчас Юра придет…
– Ах, Юра придет! – От ярости Гео перешел на шепот. – Он что, тебя поколотит, если со мной застанет? Или торопишься стряпать? Что у вас сегодня на ужин? Может, и меня позовешь, Юля, девочка моя, мое дыхание, не говори мне…
– НЕТ! – неожиданно закричала Юля. – НЕТ! ЭТО НЕ ТЫ! НЕ ТЫ! НЕ ТЫ!

…Хуже всего был даже не этот истошный вопль девочки, никогда не повышавшей голос. Хуже всего были ее глаза. Она смотрела теперь на него в упор: жарко, гневно и совершенно безумно. И тут Гео почувствовал необъяснимое.
Он вдруг ясно понял, что Юля видит вовсе не его.
И ему впервые в жизни стало по-настоящему жутко.
Сломя голову он бросился прочь.

Однако на этом неприятности не закончились. Этажом ниже на фоне окна маячил черный силуэт. Вспыхнул огонек сигареты. Гео узнал Юрьева. Он хотел пробежать мимо, сделав вид, что не узнал.
– Жди меня на крыльце, – ровным голосом сказал Юрьев и стал подниматься к Юле. Через минуту он вышел из подъезда.

Гео переминался с ноги на ногу. Но уйти почему-то не мог.
– Вот тогда ты так же стоял, под фонарем. – Юрьев подошел и бесстрастно, будто картину, стал разглядывать его своими светлыми глазами.
– Какой фонарь? – Гео было не по себе. – Давай хоть поздороваемся, что ли…
– Поздороваемся? – удивился Юрьев. – Ну, здравствуй, если хочешь. А фонарь московский.
– Не понимаю!
– Я тебя специально повернул к свету, чтобы лучше видеть твое лицо. После того, как ты мне ее трижды отдал.
– Кого? Я? Не было такого!
– А я тебе три раза повторил: «Запомни эту минуту». Хотя надежды на твою короткую память у меня, конечно, не было. Я знал, что рано или поздно придется тебе напомнить.

Под фонарем

Москва, Москва, кто в юности не ездил завоевывать тебя со ста рублями в кармане? Только тот, кто ездил покорять Питер с томиком Хармса в рюкзаке. Кто не ночевал в подъезде булгаковского дома, не стрелял денег на Арбате, не заводил знакомств у памятника Грибоедову? Только тот, кто спал у Вечного огня на Марсовом поле, протягивал шляпу прохожим в «трубе» под Невским, а новых друзей находил на Пушкинской, 10…

Егор и Юрьев ошивались в столице уже неделю. Они обросли грязью, щетиной и кучей адресов на пустых сигаретных пачках. Они больше не боялись прыгать через турникеты метро и отсыпались в поездах Кольцевой линии уже не сидя, а нагло растянувшись во весь рост на жестких кожаных сиденьях. Потом Егор позвонил домой с Главпочтамта с обычной просьбой выслать денег. И обдолбанная Сашка, дебильно растягивая слова, сказала, что лучше ему самому вернуться, потому что «Юлька твоя, того, с нами теперь, ну, ты меня понимаешь, и вообще ты свинья – так с людьми поступать, и хоть ты мне брат, я первая тебе в рожу плюну, когда явишься…» Егор испугался и повесил трубку.

– Что случилось? – Юрьев аж в лице переменился, увидев его.
– Покровская заторчала с Сашкиной тусовкой, – прошептал Егор и еще сильнее струсил. Они молча вышли из почтамта. Юрьев повернул к вокзалу. Егор остановился, прикурил дрожащими руками и окликнул:
– Эй! Куда ты?
Юрьев обернулся и посмотрел с изумлением.
– Все равно ведь денег нет на билеты, – беспомощно промямлил Егор.
Они ездили на электричках и никогда не платили за проезд, бегая от кондукторов.
– Сегодня ДДТ на «Горбухе», Ракета провести обещал, сходим, а? Завтра поедем, поздно уже, да и вообще, какая разница…
– К а к   э т о – к а к а я   р а з н и ц а? – медленно произнес Юрьев.
– А так! Достала она меня! Пускай! – неожиданно для себя закричал Егор и почувствовал, что обратной дороги нет.
– Наелся и к черту? – прошипел Юрьев. – И сам не ам, и другому не дам?
– Тебе, что ли?
– Мне!
– Бери!
– Что ты сказал?
– Оглох, да? Бери, я сказал!
– Повтори!
– Пошел ты!
– Сейчас пойду. Повтори и разойдемся.
– Ну бери!
Тут Юрьев схватил Егора за плечи и рывком развернул к фонарю:
– Запомни эту минуту. Ты трижды ее отдал, запомни!
Егор яростно вырвался и побежал.
– Запомни! – крикнул ему вслед Юрьев. Потом повернулся и пошел на вокзал.


Не проходит бесследно

Между криком на школьном крыльце и разговором под московским фонарем было целое лето. Эпоха сочинений по литературе, выпускных вечеров, вступительных экзаменов. К итоговой контрольной по математике Егор совсем ошалел от бесконечных неудачных попыток заняться с Юлей любовью. Он сидел, накрыв ладонью ее маленькую коленку, тупо списывал уравнения и думал, что будет, если он возьмет и сделает это прямо сейчас, на глазах у незнакомых толстых теток из районо. Юля, не поворачивая головы, решала оба варианта и отчаянно краснела, когда Егор совсем забывался.

На выпускном одноклассницы, хлебнувшие шампанского, вызвали Егора на серьезный разговор в кусты сирени. Горячо и путано говорили, что Юля ангел, что она чистая и не такая, как все, и понимает ли Егор, что он за нее теперь в ответе. Егор ухмылялся, выпускал в девчонок клубы дыма и дразнил, говоря, что он свободный художник и все эти сказки не для него. Сирень ходила ходуном. Девочки кипятились, кричали, стреляли у Егора сигареты и отважно закуривали. Куст кашлял и озарялся вспышками зажигалки. Подобрав подол первого в жизни длинного платья, Динка Зиновьева, все равно похожая на переодетого и накрашенного мальчика, гневно дышала Егору в ухо, повторяя нетвердым языком одну и ту же фразу:
– Если ты сделаешь ей больно, я тебя убью!

В это время в актовом зале родители пели под гитару туристские песни и говорили проникновенные слова о юности и жизненном пути,
обращаясь к детям, которые уже не дети… …а потому либо курят в кустах, либо целуются в туалете, либо спят на партах, либо деловито шагают к ближайшему винному магазину…

Только Юля в белом платье слушает песни родителей. Она то и дело поднимает лицо к потолку, чтобы слезы потекли обратно в глаза и не испортили праздничный макияж, нарисованный одноклассницами.
– Ничто на земле не проходит бесследно… – нестройно поют родители.
Юля оборачивается и видит в дверях Юрьева. Он смотрит на нее пристально и печально. Юля вздрагивает. Юрьев исчезает.
Автор
Наталья Ключарева
Наталья КлючареваМолодая уроженка Перми и выпускница Ярославского государственного университета потрясла литературные круги монументальной картиной вымирающей провинции в дебютной книге «Россия: общий вагон». О романе восторженно отозвались такие разные писатели, как Мария Арбатова и Павел Крусанов, а критики увидели в Ключаревой соперника Захара Прилепина по умению писать о родине жестко и кроваво, без доли патриотического надрыва и в то же время с любовью и юмором. Второй ее роман, который выходит в издательстве «Лимбус Пресс», – это и современный вариант притчи о блудном сыне, который изо всех сил хочет вернуться домой, но не знает как, и «энциклопедия русской жизни», где богемный критик, левый идеолог и наркоман из глубинки не так уж отличаются друг от друга.

«Это роман о поиске. Поиске Бога, смысла, себя. О поиске подлинности. О том, какой это всегда болезненный и страшный путь, особенно в нашем облегченном мире, откуда все подлинное изгнано, как слишком трудное и тяжелое. В основе романа лежит невыдуманный опыт, розданный отчасти выдуманным персонажам».  

  • Автор: sobaka
  • Опубликовано:
  • Материал из номера: ЛЮБОВЬ

Наши проекты

Комментарии (0)

Авторизуйтесь
чтобы оставить комментарий.

Читайте также