Конец гомосексуализма

Вчера геев сажали в тюрьму, сегодня гомосексуальность стыдливо предпочитают не замечать, а завтра будет так: все знают, что человек – гей, но никому это не интересно. Андрей Савельев объяснил, почему мы в этом так уверены, а шестеро авторитетных героев поделились личным опытом.

В последние месяцы о гомосексуализме говорили много. Гей-погромы, несостоявшийся гей-парад в Москве послужили поводом для сотни статей и десятка телесюжетов. Православные и скинхеды (мощный сплав) слились в едином порыве – покончить с гомосексуалистами. И у этих событий есть банальные причины: это и стремление некоторых депутатов поднять свой рейтинг на волне популизма, и жажда гей-организаций выглядеть угнетенными в глазах представителей зарубежных фондов, которые охотно финансируют жертв дискриминации.

Но вот что удивительно: общество Москвы и Петербурга отреагировало совсем не так, как предполагалось. «Оставьте их в покое. Пусть себе спокойно живут, только не демонстрируют лишний раз». И эта позиция принципиально нова для нашей гомофобной страны. Она вызвана тем, что столичные мегаполисы живут по своим правилам: здесь стерты границы между талантом и безумием, полами, работой и отдыхом, нормой и антинормой. И именно здесь на человека, который говорит: «я гей», смотрят как на того, кто жалуется, что ему в час пик в метро наступили на ногу. Это реальность. И именно это и есть крах гомосексуализма. В 1980-е признание собственной гомосексуальности было протестом, в 1990-е – модой, в 2000-е это просто повседневность.

Любой человек с высшим образованием, средними познаниями в теологии и должностью менеджера на вопрос «За что Бог разрушил Содом и Гоморру?» не сомневаясь ответит: «За гомосексуализм». И будет неправ. В действительности Бог уничтожил эти города за многочисленные грехи, а вовсе не за какой-то один конкретный: «Жители же Содомские были злы и весьма грешны пред Господом» (Бытие, 13). «И сказал Господь: вопль Содомский и Гоморрский, велик он, и грех их, тяжел он весьма; сойду и посмотрю, точно ли они поступают так, каков вопль на них, восходящий ко Мне, или нет; узнаю» (Бытие, 18). Но именно искаженный смысл этого библейского эпизода послужил в дальнейшем основанием для порицания гомосексуалистов. Государство Израиль было мизерным, народ еврейский – малочисленным. Сражения с филистимлянами, завоевание новых земель – все это требовало мужской силы. Неудивительно, что более поздние книги Ветхого Завета высказываются о гомосексуализме весьма жестко: «кто ляжет с мужчиной, как с женщиною, то оба они cделали мерзость: да будут преданы смерти» (Левит, 20). Политические мотивы казались превыше всего. Женщины должны были рожать, мужчины – воспроизводить новое потомство и защищать его. И вот прошли тысячи лет. Мир поделен, а расы смешались. Но пять процентов населения Земли по-прежнему гомосексуалисты. И в этом постоянстве есть какая-то железная логика, упрямство, – как тут не поверить, что это задумано самым великим и могущественным математиком Вселенной. И если ответ на вопрос, почему это число так постоянно, можно найти в биологии и генетике, то ответ на вопрос, почему геи перестали восприниматься как «чуждые», лежит в области медиатехнологий.

Телевидение и газеты, радио и Интернет за последние двадцать лет кардинально изменили наше сознание. Когда в
Интернете массово рекламируются сайты гей-знакомств, Борис Моисеев – самый популярный гость ток-шоу, ТНТ делает рейтинги на реалити, где мужчины живут в женской одежде и косметике, свадьбу Элтона Джона и Дэвида Ферниша обсуждают все журналы, а канал Euronews активно следит за тем, какая страна следующей разрешит однополые браки, отношение общества к гомосексуалистам не может не измениться.

Когда в конце 1980-х годов журнал «Работница» опубликовал статью о гомосексуализме как о мировом явлении, эффект был сравним с только что открытой бутылкой шампанского: пошла пена, а пробка потерялась. Все 1990-е гомосексуальность активно эксплуатировалась на эстраде, например в имидже таких групп, как «На-на» (полуголые парни с гитарами и начесами), в арт-среде (проекты Влада Мамышева-Монро) и в шоу-бизнесе в целом. В Петербурге появился клуб «Маяк» и первые травести-шоу. Гомосексуалисты почувствовали свободу, которая была в новинку, которой хотелось. Но пена сошла. Сейчас гей-клубы – это обычный бизнес, гей-эстетика – просто еще одна грань искусства, а эстрада – это в принципе травести-шоу. Уникальность бренда «гей» замылилась, как и следовало ожидать, он вошел в будни. Общество стало терпимее. Москва и Петербург принимают гомосексуалистов. Они не сходят с экранов телевизоров, о них пишут, они поют, ведут шоу, открывают выставки, запускают тренды и делают моду, не покидают страниц светской хроники. И все всё про них понимают, но никто не тычет пальцем, потому что в этом больше нет «чего-то такого». Да, самый известный российский певец – гомосексуалист, и самый известный телеведущий – тоже. Но главные правила игры – «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах» – написаны во Всеобщей декларации прав человека, где «достоинство» значит быть собой, а «право» – поступать по достоинству. И отобрать этого у них никто не смеет. В том, чтобы быть геем, нет ни протеста, ни вызова. Ничего. Есть только реальность, к которой все постепенно привыкают.

/писатель, поэт/
Этот человек никогда не скрывал свою гомосексуальность. Он больше известен на Западе, где издает свои книги, печатается в журналах, дает интервью. Трифонов давно имеет двойное гражданство и вскоре намерен навсегда уехать из России, но мы успели поговорить с писателем до того, как он эмигрирует в Швецию.

- Как случилось, что вас арестовали по 121-й статье УК РСФСР?

– Мы все были жертвами. Из-за существования 121-й статьи мы, гомосексуалисты, априори чувствовали себя преступниками. В Советском Союзе все жили очень закрыто, не было никакой свободы. Впрочем, как говорил Бродский, «я не буду мазать дегтем ворота Родины». Да, меня арестовали по 121-й статье, но по сфабрикованному делу. Произошло это, как и все в нашей стране, тихо. Я откликнулся в защиту высланного Солженицына – написал стихи в сборник, который издали в Париже. Тогда меня вызвали и сказали: «Да, вы можете поехать в Париж и Лондон. Но через Магадан». Нашли какого-то мальчика-наркомана, которого я впервые видел. На суде он сказал, что я к нему приставал, склонял к гомосексуальным отношениям. Все слушание длилось минут пятнадцать: меня обвинили и посадили. Но я согласен с Достоевским, который говорил, что каждый писатель должен пройти через заключение. Лагерь – это единственное место, где мне было по-настоящему хорошо. Там все очень честно: либо черное, либо белое. Это тут все в завитушках.

– Вы поклонник Солженицына?

– Нет, как человек он мне неприятен. И как писатель, на мой взгляд, преувеличен. Я недавно полистал один из его томов про антисемитизм – это же ужасно. Тем, что я и моя мама выжили, мы обязаны только евреям. Эти люди нас спасли и помогали нам всю жизнь. Поэтому, когда я читаю про антисемитизм, мне противно. Это явление того же порядка, что гомофобия. В печах концлагерей горели и геи, и евреи.

– Вы знали многих представителей ленинградской интеллигенции – Бродского, Довлатова. Говорят, даже с Ольгой Берггольц работали.

– Да, я был ее секретарем. Когда у нее спросили: «Оленька, что у вас с Трифоновым общего?» – она ответила: «Как что? Мальчики». Мы с ней любили одного и того же водопроводчика.

– И с Нуриевым дружили?

– Ну, это громко сказано. Я жил на Садовой улице, как-то возвращался домой мимо Катькиного сада. Смотрю: два красивейших парня. Один в форме, суворовец, другой в джинсах (тогда еще ни у кого джинсов не было) – Нуриев. И они изумительно целуются. Я остановился. Нуриев обернулся и спросил: «Нравится?» Я ответил: «Потрясающе!» А потом мы встретились уже в Лондоне, у меня там вышла книжка «Два балета Джорджа Баланчина». Он узнал меня. Мы разговорились. И он подарил мне свою книгу с дарственной надписью: «Жертве режима от жертвы балета».

– Сейчас вы, кажется, женаты?

– Да, моя жена – профессор Стокгольмского университета. Она живет в Швеции, преподает славянские языки. Ее первый муж погиб в авиакатастрофе. Она все во мне понимает, все чувствует. У нее двое детей. Один внук «пошел в меня», теперь возглавляет какой-то отдел в гей-журнале.

– Ваш роман «Сетка» о любви двух заключенных в лагере очень известен на Западе.

– Да. Кстати, месяц назад я виделся с Никитой Михалковым, он хотел его экранизировать. Я говорю: «Ты что, в нашей стране сегодня этого делать нельзя». Он попросил: «Напиши сценарий». Но я не умею переделывать прозу.

– Изменятся когда-нибудь люди и в России или гомофобия здесь неискоренима?

– Как сказал Солженицын: «Ни в том хлеву, ни в том бараке за тысячу лет ничего не изменилось». Так оно и есть. Меняются только атрибуты и аксессуары. Остальное остается прежним. Двадцатый век был страшным. Я думаю, что и двадцать первый будет таким же. Деток жалко.

Цитата
“У Ольги Берггольц спросили: «Что у вас общего с Трифоновым?» она
ответила: «Как что? Мальчики»”


Три вещи о cебе

Последним великим русским писателем я считаю Виктора Астафьева. Такой величины больше нет и никогда не будет.

Когда я пишу стихи, я проигрываю их на пианино.

Меня спасает только чувство юмора. Только это.


Наши проекты

Комментарии (0)

Авторизуйтесь
чтобы оставить комментарий.

Читайте также

По теме