Конец гомосексуализма: Геннадий Трифонов

Вчера геев сажали в тюрьму, сегодня гомосексуальность стыдливо предпочитают не замечать, а завтра будет так: все знают, что человек – гей, но никому это не интересно. Шестеро авторитетных героев поделились личным опытом.

Геннадий Трифонов

писатель, поэт

Этот человек никогда не скрывал свою гомосексуальность. Он больше известен на Западе, где издает свои книги, печатается в журналах, дает интервью. Трифонов давно имеет двойное гражданство и вскоре намерен навсегда уехать из России, но мы успели поговорить с писателем до того, как он эмигрирует в Швецию.

Как случилось, что вас арестовали по 121-й статье УК РСФСР?

– Мы все были жертвами. Из-за существования 121-й статьи мы, гомосексуалисты, априори чувствовали себя преступниками. В Советском Союзе все жили очень закрыто, не было никакой свободы. Впрочем, как говорил Бродский, «я не буду мазать дегтем ворота Родины». Да, меня арестовали по 121-й статье, но по сфабрикованному делу. Произошло это, как и все в нашей стране, тихо. Я откликнулся в защиту высланного Солженицына – написал стихи в сборник, который издали в Париже. Тогда меня вызвали и сказали: «Да, вы можете поехать в Париж и Лондон. Но через Магадан». Нашли какого-то мальчика-наркомана, которого я впервые видел. На суде он сказал, что я к нему приставал, склонял к гомосексуальным отношениям. Все слушание длилось минут пятнадцать: меня обвинили и посадили. Но я согласен с Достоевским, который говорил, что каждый писатель должен пройти через заключение. Лагерь – это единственное место, где мне было по-настоящему хорошо. Там все очень честно: либо черное, либо белое. Это тут все в завитушках.

– Вы поклонник Солженицына?

– Нет, как человек он мне неприятен. И как писатель, на мой взгляд, преувеличен. Я недавно полистал один из его томов про антисемитизм – это же ужасно. Тем, что я и моя мама выжили, мы обязаны только евреям. Эти люди нас спасли и помогали нам всю жизнь. Поэтому, когда я читаю про антисемитизм, мне противно. Это явление того же порядка, что гомофобия. В печах концлагерей горели и геи, и евреи.

– Вы знали многих представителей ленинградской интеллигенции – Бродского, Довлатова. Говорят, даже с Ольгой Берггольц работали.

– Да, я был ее секретарем. Когда у нее спросили: «Оленька, что у вас с Трифоновым общего?» – она ответила: «Как что? Мальчики». Мы с ней любили одного и того же водопроводчика.

– И с Нуриевым дружили?

– Ну, это громко сказано. Я жил на Садовой улице, как-то возвращался домой мимо Катькиного сада. Смотрю: два красивейших парня. Один в форме, суворовец, другой в джинсах (тогда еще ни у кого джинсов не было) – Нуриев. И они изумительно целуются. Я остановился. Нуриев обернулся и спросил: «Нравится?» Я ответил: «Потрясающе!» А потом мы встретились уже в Лондоне, у меня там вышла книжка «Два балета Джорджа Баланчина». Он узнал меня. Мы разговорились. И он подарил мне свою книгу с дарственной надписью: «Жертве режима от жертвы балета».

– Сейчас вы, кажется, женаты?

– Да, моя жена – профессор Стокгольмского университета. Она живет в Швеции, преподает славянские языки. Ее первый муж погиб в авиакатастрофе. Она все во мне понимает, все чувствует. У нее двое детей. Один внук «пошел в меня», теперь возглавляет какой-то отдел в гей-журнале.

– Ваш роман «Сетка» о любви двух заключенных в лагере очень известен на Западе.

– Да. Кстати, месяц назад я виделся с Никитой Михалковым, он хотел его экранизировать. Я говорю: «Ты что, в нашей стране сегодня этого делать нельзя». Он попросил: «Напиши сценарий». Но я не умею переделывать прозу.

– Изменятся когда-нибудь люди и в России или гомофобия здесь неискоренима?

– Как сказал Солженицын: «Ни в том хлеву, ни в том бараке за тысячу лет ничего не изменилось». Так оно и есть. Меняются только атрибуты и аксессуары. Остальное остается прежним. Двадцатый век был страшным. Я думаю, что и двадцать первый будет таким же. Деток жалко.


Наши проекты

Комментарии (0)

Авторизуйтесь
чтобы оставить комментарий.

Читайте также

По теме