16+: Александр Иванов

Директор Ad Marginem, самого влиятельного независимого издательства, канонизировал Владимира Сорокина, вывел в люди Захара Прилепина, но завязал с беллетристикой и переключился на книги о современном искусстве. Основную проблему культуры он видит не в запретах и ограничениях, а в том, что в ней продолжается гражданская война.

Законы, что-то ограничивающие или запрещающие, сегодня стали трендом?

Я могу выступить адвокатом дьявола и сказать, что власть всегда и везде выполняет функцию нормализатора. Проблема не в этом, а в том, что Россия — страна практикуемого лицемерия. У нас между формой и содержанием, законом и его исполнением возникает большой зазор. Формально власть говорит: «Давайте будем нормальной страной», — но при этом норму старается распростра-нить на других и не применять к себе. Поэтому мое отношение к такого рода запретам сложное. Мне как издателю важна практическая реализация закона.

А вас как издателя касается закон «О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию»?

Мы с коллегами его обсуждали — никто не понимает, насколько это серьезно. Где критерий, что тот или иной информационный материал может нанести вред? Наша позиция заключается в том, чтобы вывести книги из-под действия этого закона. Книга все-таки не попадает к вам неконтролируемым образом, это не обложка журнала в витрине и не радио в маршрутке. Книга требует активности: вы должны ее найти, открыть, прочесть. Есть тексты, которых, наверное, не должно быть в широком доступе, как «Майн Кампф», но их список очень мал. Все остальное подлежит скорее моральной, нежели юридической оценке. У нас же у власти часто оказываются то морализирующие гонители геев, то ревнители психического здоровья детей.

«Русский писатель до сих пор в ответе за всю страну. Это же смешно»


Министр Мединский считает, что культура должна давать нравственные ориентиры. У вас нет ощущения, что борьба за нравственность становится новым социальным заказом?

История с Мединским вообще за пределами моего понимания. В одном грузинском фильме человек вставал с утра, завтракал и вдруг начинал говорить как диктор из радио. Вот и Мединский такой. Наверняка в быту он вполне адекватный человек, но как только надевает галстук и входит в пространство официального дискурса, сразу превращается в радиоприемник. Анализировать его высказывания — все равно что приписывать радиоприемнику сознание. У нас распространено мнение, что культура — это особая делянка. На ее территории, уж будь добр, говори не от себя, а от каких-то высших нравственных законов. Но так не бывает.

Тем не менее почти любое событие в этой сфере — например, отмена выставки Гельмана Icons в Петербурге — вызывает шквал эмоций. Почему культура стала такой горячей темой?

Мне кажется, это что-то вроде пандемии. Смена вех, связанная с новой политической реальностью, у многих вызывает желание сработать на опережение. Это очень русская черта. Сверху намекают: было бы неплохо сделать вот это. А чиновник думает: «Ах это! Тогда я сделаю еще вот это и вот это!» В данном смысле то, что происходит на уровне региональных решений, носит характер удивительного цирка. Поэтому всерьез оценивать тот факт, что в Краснодаре плюнули в Гельмана, — это то же самое, что думать над словами Мединского. Гельман — это, по сути, инструмент по получению плевков. Я с полной ответственностью могу сказать: то, что он делает, — это одетая в художественную форму политическая и медиапровокация, которая здесь получила развитие в 1990-х. Гельман должен восприниматься скорее не в рамках современного искусства, а в контексте политического пиара. Проект Перми как культурной столицы — это же полный бред. Почти то же самое, что говорить: «Я Наполеон, я пойду в Египет, дайте мне бюджет». Дело еще и в том, что Гельман является антиподом Мединского: человек из палаты №3 объявил себя Наполеоном, а человек из палаты №5 объявил себя Андре Мальро. Они создаютсвоеобразноенапряжение,ноэтоабсолютно бессмысленно. Серьезного разговора достойны другие вещи, для которых должен быть создан не контекст Гельмана и не контекст Мединского.

Что это за вещи?

Все запреты возникают от непонимания и от страха перед непонятным. Представления нашего зрителя о современном искусстве и культуре в лучшем случае заканчиваются на первой трети ХХ века. Пикассо и Модильяни он еще готов воспринимать, а о том, что было после, не знает, что думать. Просвещение зрителя — это тяжелый и длительный путь. Его не голой жопой нужно просвещать и не целующимися милиционерами. А последовательно объяснять,чтотакоеабстрактныйэкспрессионизм, как появились поп-арт и концептуализм, крайне осторожно развивать его вкус. Это большая, серьезная работа, к которой Гельман, как мне кажется, не имеет отношения.

Поэтому сейчас Ad Marginem взял курс на книги о культуре?

Недавно у вас вышла «Краткая история кураторства» Ханса-Ульриха Обриста, об искусстве последних шестидесяти лет, впервые на русском языке. Книга Обриста появилась в рамках совместной издательской программы с Центром современной культуры «Гараж». Скоро выйдет роман о коллекционере фарфора «Утц и другие истории из мира искусств» Брюса Чатвина вместе с его же эссе по искусству. Это отличный писатель, который был специалистом по импрессионизму в лондонском Sotheby's. Готовится к печати вполне альбомного вида, с большим количеством иллюстраций, книга «Триптих» Джонатана Литтелла: три этюда о художнике Фрэнсисе Бэконе. Опубликуем работу швейцарского архитектора Петера Цумтора Thinking Architecture, об архитектуре как способе мышления. Планируем издавать десять-пятнадцать книг в год по этой тематике. Мы хотим опять, после долгих лет заигрывания с большим рынком, вернуться в свою локальную нишу.

Сейчас Проханов и Сорокин — уже классики. А публиковать их десять лет назад — в этом была провокация?

Не хочу себя оправдывать — элемент провокации был, но также была и попытка нащупать что-то на территории, которая в тот момент находилась под либеральным запретом. Публикация «Господина Гексогена» Проханова позволила перейти эту границу. Сорокину провокацию устроили не мы, а «Идущие вместе», обвинив писателя в пропаганде порнографии за роман «Голубое сало» в 2002 году.

Эта атака стала самой яркой точкой в противостоянии с борцами за нравственность?

Пожалуй, да. События развивались так, что Володя вполне мог попасть под статью, и наше издательство вместе с ним. Закрывалась эта история на уровне Суркова и даже выше. Люди, запустившие механизм, поняли, что лучше не возбуждать население. Потому что в ситуации большого раздела госсобственности, вторая волна которого пошла в начале 2000-х, порнография явно не была проблемой номер один. В то время по телевизору показывали человека в трусах, похожего на генерального прокурора и окруженного обнаженными девицами. Не хватало еще одуревшим от происходящего людям сконцентрироваться на теме порно — результат мог быть самый непредсказуемый. Еще была история с отделом по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, в связи с романом Баяна Ширянова «Низший пилотаж». Из нашего магазина при издательстве изъяли несколько экземпляров книги. Я пришел к ним и предложил переписать изъятие как подарок от издательства Ad Marginem центральному офису ОБНОНа для ведения антинаркотической пропаганды. Ребята были только рады, потому что у них тоже проблема: есть вещдок, значит, надо заводить дело. А тут такой подарок.

Ваше издательство всегда чутко улавливало дух времени, открывало новые имена. Почему сейчас вы отошли от современной российской литературы?

На поверхности причина в том, что большой книжный рынок, призрак которого замаячил десять лет назад, схлопнулся: ушли независимые книготорговые сети, уже исчезают крупные концерны типа АСТ. А если смотреть изнутри, то нефтяной бум привел к тому, что образовался круг беллетристов довольно среднего уровня. Они, как русские футболисты, сильно переоценены: их попытка выступать в западных клубах всегда заканчивается фиаско. Оказалось, что западнее Смоленска и восточнее Владивостока эти авторы никому по большому счету не нужны.

«Невозможно уже дальше выяснять отношения с собственной историей»


Было ощущение, что новые реалисты, возникшие на литературном поле в том числе благодаря и вашим усилиям, как тот же Захар Прилепин, привнесли в литературу социальное чувство и способны создать новую литературу.

Прилепин никакой не реалист, а постмодернист в широком смысле. Его учителями являются не Чехов, Толстой и Достоевский, а советские писатели второго ряда. Конечно, там были довольно сильные авторы — Абрамов, Распутин, Белов, но вся их литература связана с общим для позднесоветской прозы ресентиментом, враждебным отношением к современности. Прилепин постоянно держит зигу в кармане. Это часть общей изоляционистской истории, которая произошла с Россией после падения СССР. Странным образом все последние двадцать лет здесь наращивался очень самобытный дискурс: «Мы мощная страна с ракетами и великой культурой! Мы вам всем еще покажем!» Он есть у Прилепина в той же степени, что и у Путина. Но им игнорируется то, что составляет смысл современной жизни, а именно динамизм, легкое пересечение границ, возможность говорить не от лица всей страны, а от себя самого. Ведь русского писателя до сих пор воспринимают как человека, способного ответить за всю страну. Это же смешно.

Вы не видите авторов, которые преодолевали бы такой изоляционизм?

Этот изоляционизм очень глубокий. Он представляет Россию таким тяжеловесом, который приходит в себя после нокаута, накачивает мускулы, готовится выйти на ринг и всем задать. Никто не отнимает у России ее прошлого, но оно не является автоматически действующим сегодня. Наивно ждать, что у нас снова появится Лев Толстой. Хотя в сознании очень многих людей, в том числе молодых, это ощущение есть — а почему бы нам не замахнуться на Вильяма нашего Шекспира. Это и есть ресентимент — смесь застенчивости и хамства. В 1990-х в связи с реформами у России появилась возможность «пойти в школу». Учиться всему: языкам, другим культурам. Быть современным, а не пребывать в состоянии мстительной памяти о прошлом величии. Невозможно уже дальше выяснять отношения с собственной историей.

Хотя у нас считается наоборот: пока мы не разберемся с прошлым, мы не сможем двигаться в будущее. Сплошная «Жизнь и судьба» получается.

Эти разборки очень драматичны, эмоциональны и часто просто глупы, как то же письмо Прилепина Сталину. Это болезненная проблема, но игровым, риторическим образом ее не решить. А решить ее можно общественно-политическим актом, который объявил бы о прекращении гражданской войны. Именно она породила все ужасы XX века, от политических репрессий до современных споров о фальсификации истории. У нас брат продолжает идти на брата даже в таких сугубо теоретических областях, как история литературы. Если вы захотите сформировать русский литературный канон XX века, и зачислите в него «Тихий Дон» Шолохова, но не возьмете «Доктора Живаго» Пастернака, то услышите истерику из либерального лагеря. Если вы возьмете туда Ходасевича, а не Маяковского, получите то же самое, но с другой стороны.

А нельзя вместе и Пастернака, и Шолохова?

Можно. Но для этого нужно ответить себе на вопрос, чем был XX век для России. Выскакиванием из истории назад или все-таки превращением пусть и в странном изводе, но в современную страну? Негри и Хардт в книге «Империя» причиной гибели советской экономики назвали то, что у нас прозевали момент формирования новых экономических структур. В СССР программисты и дизайнеры были отбросами основной линии экономики, эмигрировали в Америку и там создавали Google. То же самое касается и культуры. Почему-то в культурной практике последних тридцати лет трудно найти творцов нового смысла. Такими людьми были московские концептуалисты. Но к этому типу относилось не все неподцензурное творчество. В андеграунде было как минимум две оппозиции советской власти: прогрессистская и консервативная. С последней выступал Солженицын: возврат к православным ценностям, сущностному началу. А Сахаров, будучи ученым с мировым именем, оппонировал с позиции постмодерна — за либеральные свободы и устройство мира без границ. Мне кажется, эти две линии до сих пор борются на всех фронтах, включая «Фейсбук».

Как по-вашему, какая из них победит?

Я с трудом представляю консервативную революцию в России. Все-таки элита уже слишком постмодернизирована. Чем выше человек по линии власти и бизнеса, тем меньше у него ощущения, что он русский, он гораздо более интернационален. А внизу ты все время варишься в проблемах исторических корней и религиозных ценностей.

Фото: Марк Боярский

 


Наши проекты

Комментарии (0)

Авторизуйтесь
чтобы оставить комментарий.

Читайте также

По теме